Пятница , Ноябрь 22 2019
Последние новости
Главная / Государство / «Ни разу не слышал, чтобы кто-то из командиров поминал на передовой имя „великого вождя“

«Ни разу не слышал, чтобы кто-то из командиров поминал на передовой имя „великого вождя“

«Ни разу не слышал, чтобы кто-то из командиров поминал на передовой имя „великого вождя“

Горькая правда о войне — в дневниках переводчика первого советского коменданта Берлина

В течение нескольких лет в преддверии Дня памяти и скорби 22 июня мы публикуем отрывки из солдатских воспоминаний. На этот раз представляем вам дневниковые записи военной и послевоенной поры старшего лейтенанта Владимира Стеженского (1921–2000). «Служил в разведотделе штаба 383-й стрелковой дивизии, которая в боях за освобождение Крыма стала называться „Феодосийской“, а за взятие Берлина — „Бранденбургской“. Служил я в должности военного переводчика разведотдела, временами исполняя обязанности помощника начальника и даже начальника этого отдела», — кратко описал свое положение во время войны Владимир Иванович.  

«Впервые я перечитал записи весной сорок шестого года, когда приехал в свой первый послевоенный отпуск. Перечитал и пришел в ужас. Даже некоторых записей, попади они в чужие руки, было бы достаточно, чтобы отправить меня в места отдаленные на долгие годы. Там было много горькой правды и ни одного упоминания в позитивном контексте нашего „великого вождя“. В то время это было немыслимо. Я немедленно вырезал и уничтожил многие строчки, абзацы и даже страницы. Теперь, старательно роясь в памяти, я пытаюсь восстановить утраченное с помощью сохранившихся писем и отдельных заметок», — предварил свои фронтовые записи Владимир Стеженский.

В этих строках и абзацах — горечь разочарований, кошмары войны, свидетельства низости и благородства, несправедливости и жертвенности, малодушия и героизма. 

1941–1942: «Какой же у нас бардак! Одно безобразие за другим!»

Немцы заняли Смоленск, они уже в четырехстах километрах от Москвы. Вот результаты нашего словоблудия, подкрашенного розовой водичкой. Теперь я почти уверен, что скоро нам придется в темпе перебираться на восток. У нас здесь все в порядке, только настроение у большинства очень подавленное. 

Я вспомнил одну девушку, с которой познакомился в Загорянке, дочь бывшего латышского стрелка. Ее звали Дагмара, она была года на три старше меня, студентка МГУ, восторженная поклонница Сталина. Поклонение это она унаследовала от своего отца, который работал у Сталина еще в первые годы советской власти. Помню, что у них на даче и в московской квартире было полно портретов и фотографий Сталина, причем многие с его дарственными надписями. Я влюбился в эту Дагмару, попал под ее влияние и вскоре к ужасу моих родителей купил большую фотографию Сталина и прикрепил ее над моим письменным столом.

Шел тридцать восьмой год. В конце года отец Дагмары, как и многие бывшие латышские стрелки, был арестован и расстрелян, а вскоре Дагмара и ее мать были высланы из Москвы, и они навсегда исчезли в «сибирских просторах». Портрет я изорвал в мелкие клочья и осторожно, чтобы ничего не заметили соседи, спустил в унитаз. 

*** 

Наконец-то доехал, прямо не верится. Пока буду при штабе дивизии, а там видно будет. Здесь довольно прилично: есть баня, в которой я сегодня уже успел побывать, есть электричество, да и квартира ничего. Работа предстоит большая, но интересная. Читаю сейчас немецкую нюрнбергскую газету. Очень любопытно. Примечательны объявления: «Погиб смертью героя в возрасте 21 года наш любимый сын, лейтенант Георг Талхеймер, кавалер ордена Железного Креста 2-й степени, участник похода во Францию. В тяжелом бою на Восточном фронте, мужественно отражая контратаку, 17 января 1942 года отдал он свою жизнь, пожертвовав ею для фюрера и защиты своего отечества. Через жертвы самого лучшего взрастет для нашего народа великое будущее. В глубокой скорби…» Прямо надгробный гимн. Наши родители не могут сообщить о гибели своего сына на фронте, даже если он не лейтенант, а генерал, ни в одной из наших газет об этом не напишут. В Первую мировую войну это было возможно, а сейчас нет.  

***

Подходит к концу второй день моего здесь пребывания. Пока моя работа заключается в хождении в столовую и слушании патефона. Сегодня организована охота на фрицев, может, кого поймают. А вообще здесь атмосфера душноватая. Начальник мой весьма ограниченный солдафон, его помощник — штабной шаркун, влюбленный в свою собственную персону. Все изрядно пьют и развлекаются «клубничкой». Результаты плачевные: за несколько месяцев ни одного пленного фрица, зато с нашей стороны за эти два дня, как я здесь, четырнадцать человек перебежало к немцам!

***  

Из вчерашней «большой охоты» ничего не получилось. Бардак и отсутствие четкой и до конца продуманной организации привели к большим потерям с нашей стороны, и ни одного пойманного фрица! До тех пор будут нас бить немцы, пока у нас не будет строгой, до мелочей продуманной организации операций, неуклонного выполнения всех пунктов ранее намеченного плана. Сильная сторона немецкой тактики та, что во время боя они с педантичной последовательностью и настойчивостью следуют заранее разработанной схеме и никогда во время операций не изменяют ее. Они знают, что перестройка «с ходу» неизбежно повлечет за собой всякие неурядицы, которые приведут в конце концов к провалу операции. Поэтому у них не бывает таких случаев, чтобы их артиллерия или авиация били по своим войскам.

Вчера приехал сюда начальник разведки нашей армии и дал мне хорошую взбучку за безделье. Взбучка совершенно справедливая и своевременная, но интересны причины, побудившие его устроить ее мне: «От безделья у вас могут появиться мысли (!), и вы еще, чего доброго, станете много думать о завтрашнем дне». Вот что, оказывается, самое страшное. 

***

Был в разведке. Сидел в маленькой деревушке метрах в ста от фрицев. Строчили пулеметы, трассирующие пули прорезали воздух, над нами летали самолеты, а рядом в саду пели соловьи. Пели, будто и нет никакой войны.

Фрица, конечно, ни одного не поймали. Зато фрицы угоняют наших прямо взводами. Еще раз с прискорбием пришлось убедиться, сколь грандиозен у нас бардак и сколь велика беспечность. У немцев прекрасная оборона, масса сигнальных средств, делающих невозможным незаметный подход противника, а у нас есть места, через которые может пройти целая дивизия со всем своим обозом, и никто этого не заметит.

Позавчера немцы разбили нашу батарею, выкатив на открытую позицию свои пушки. А наши минометы не могли открыть по ним огонь, так как у нас существует суровый «паек» — одна мина на три миномета в день. И если командир допустит перерасход, его отдадут под суд. Поэтому, пока мы добивались разрешения превысить «норму», пока все это увязывалось с высшим начальством, немцы сделали свое черное дело и совершенно безнаказанно ушли.

Возвращались мы из разведки обратно в четыре утра. Шли по балке, кругом яркая зеленая трава, цветы. Воздух чистый, свежий, бодрящий. А соловьи! Боже мой, сколько соловьев! И все поют. Стрельбы никакой не слышно: и наши, и немцы спят. Господствует весна, май и соловьи.

***   

Вот вчера был у нас бардачок, прямо махровенький. Только я лег спать в нашем сарае, врывается капитан и как безумный прыгает между моей постелью и помощником. Я быстро оделся, прибежал в блиндаж. Время — половина второго ночи. На дворе гроза, ливень, ни черта не видно. Капитан стучит телефонной трубкой по столу, отчаянно хрипит и матюкается. Я в полном недоумении. Что случилось? Оказывается, был получен срочный приказ организовать во всех полках разведоперации и к 8:00 утра доставить взятых пленных к вратам второго отделения. До рассвета остался всего один час, а еще ничего не сделано. Пока вызвали нужных людей из полковых штабов, отпечатали срочные приказы, прошло много времени. Нереальность распоряжения стала всем ясна. И тогда начальник штаба приказал перенести начало операции на сутки позже. Наш капитан опять с пеной у рта метался от одного телефона к другому, опять срочно будили машинистку, печатали новые приказы и т. д. Вот за это и бьют нас немцы. Если бы все приказы, которые у нас отдаются, сначала хорошо продумывались и, главное, точно исполнялись, то мы бы давно уже были в Берлине. Так думают и говорят почти все наши командиры, но отдают потом самые нелепые и противоречивые приказания и распоряжения.

***

Боже мой, когда же мы избавимся от опеки начальства! Каждый день приезжают целые команды из армии, с фронта и даже из Генштаба. И каждый считает своим долгом дать какие-то «исключительно важные», по его мнению, указания. Может быть, сами эти указания и хороши, и правильны, но мы получаем их так много и такие разноречивые, что окончательно в них запутались. Капитан наш совсем потерял дар речи и может только материться.  

*** 

Позавчера явился один штатский перебежчик, по-видимому, немецкий лазутчик. Рассказывал, как там жизнь, на той стороне. Немцы безобразничают, но еще больше старается наш брат. Полицейские, сотники особенно усердствуют, служа немцам.

Вчера беседовал с одним нашим агентом, который уже четвертый раз возвращается «с той стороны». Много еще подонков есть на свете. Там создана особая украинская дивизия из дезертиров, бывших заключенных и тому подобного сброда. 

*** 

Ночью приехали представители политотдела армии. Взяли меня в работу «за распространение вражеской пропаганды». Дело в том, что в нашем протоколе опроса пленного, который я вел, было со слов этого фрица записано, что немецкие солдаты получают питание три раза в день, что им дают конфеты, шоколад, водку. Не думаю, что он нам врал, зачем? Тем более что перебежчик, которого я опрашивал раньше, говорил то же самое. Да и в протоколе, который нам выслали из штаба армии, говорилось о таком же питании немецких солдат, даже с более «крамольными» подробностями. Но правду у нас, как видно, не очень любят, даже если она «для служебного пользования». Теперь срочно надо потребовать от полков этот «опасный» документ обратно.

***  

Сейчас сижу на окраине Ростова в полуразрушенном доме. Ждем темноты, чтобы переправиться за Дон.

Черт возьми, где же наша авиация и есть ли она вообще у нас? Жалкое количество наших «ястребков», которые летают над Ростовым, тут же пускается в драп при появлении немецких бомбардировщиков. А на передовой наших самолетов совсем нет. А где наши танки? Вчера на Новочеркасск шло почти двести немецких танков, а у нас не было ни одного. И сегодня туда прорывается до тридцати танков, может, уже прорвались. Сейчас неподалеку от нас упала бомба в жилой дом, все разворотила. Посреди улицы лежит женщина в белом платье вся в крови. Когда же настанет час расплаты? 

*** 

Покидаем Ростов. Едем сквозь ад. Машины, подводы конные, пешие запрудили улицу. Крики, вопли, мат и залпы зениток. Все время напряженно прислушиваемся: не летит ли бомба. А у переправы через Дон — ад кромешный. Кругом разрушенные здания, дома горят, и ветер раздувает пламя. Там машины, подводы, люди — военные и гражданские, сбились в одну невероятную кучу. Мрак, грязь, свист и взрывы бомб. Если только судьба сохранит меня и я останусь жив, это будет самое кошмарное воспоминание в моей жизни…

Всюду смрад от разлагающегося мяса: убитые люди, лошади валяются на дороге. Невыносимое зловоние. Да к тому же множество пьяных. Оказывается, где-то рядом разграбили винный завод. К трупному запаху примешивается смрад винного перегара. Драка, крики:

— Сволочи! Продали Советский Союз!

— Расстреляйте меня, товарищ комиссар! Расстреляйте меня, подлеца и негодяя!

— Где наши самолеты? Где они?! 

***

Чудом остался жив. Вчера вечером ничтожная кучка немецких автоматчиков разгромила наш штаб. Какой-то взвод обратил в бегство целую дивизию! Вот к чему приводит наш бардак. Служебные документы все остались немцам… Не знаю, кому из наших удалось спастись. Я выбрался вместе с начальником шифровального отдела, проделав за ночь блиц-драп километров в двадцать пять. А начальство наше при первых же выстрелах смылось на своих легковых автомашинах, бросив свой штаб на произвол судьбы. Охрана наша, наши автоматчики драпанули первыми. Мы вдвоем последними выбрались из села…

***  

Находимся в станице Белореченской, в преддверии Кавказа. Есть приказ: умереть здесь, но ни на шаг не отходить. Да, собственно, и отходить-то дальше некуда. Познакомился сегодня с одним очень интересным человеком. Он бывший соратник Кочубея (Иван Кочубей, герой Гражданской войны. — Прим. ред.), командир Лабинского полка, организатор восстания в Армавире, орденоносец. А теперь инвалид, еле передвигается по комнате. Долго говорили о том, что у нас происходит, во что превратилась наша армия, созданная его руками и руками его соратников. Он напомнил мне, что у нас полками и даже дивизиями командуют вчерашние командиры рот, а то и взводов, а боевые командармы, комкоры, комдивы погибли в предвоенные годы. Вот вырастут, созреют новые командиры и начальники, тогда и на фронте все изменится.

*** 

Сегодня опять наш штаб чуть не накрылся. Драпали под проливным дождем пуль, поближе к горам. Потом выяснилось, как это получилось. К мосту подъехали три автомашины с военными в нашей форме с нашим оружием. Их беспрепятственно пропустили в наш поселок, они выскочили из машин и открыли ураганную стрельбу. Мы едва успели добраться до своей машины и драпануть. Сейчас находимся в поселке Котловина. Наши ребята ведут там бой. Нельзя было применить артиллерию, все в одинаковой военной форме, не разберешь, где наши, а где фрицы.

Все еще сидим в этой Котловине. На нашем участке, как говорится, без изменений. Появилась наша авиация, которая бомбит преимущественно наши же войска. Просто диву даешься: наших самолетов или вообще нет, или они бомбят своих.

***  

Вчера вечером мы с помощником начальника разведки Толей Гречаным устроили грандиозное истребление наших вшей. Зашли в лес, разожгли костер и стали кипятить в котле все наше барахло. Было эффектное зрелище, когда мы в адамовых костюмах плясали в темноте, чтобы согреться. Но, боюсь, эта процедура нас не спасет, опять набегут, подлые. Ведь у всех наших штабных офицеров вши кишмя кишат. Стоит подойти к кому-нибудь, и тут же подцепишь вошь. 

*** 

Немцы все нажимают и нажимают. У них на этом узком участке более четырех дивизий, да еще всякие подсобные войска, вроде Туркестанского легиона и казачьего эскадрона. В их состав входят перебежчики и пленные из среднеазиатских и кавказских народностей, украинцы и казаки. Елдаши обучались военному делу в Польше, так что вполне боеспособны. Украинцы и казаки получают за свою «службу» у немцев 18 рублей — поменьше, чем Иуда. Я бы эту сволочь безжалостно перестрелял всех до единого. Наше положение тяжелое, вероятность победы крайне мала. Но что бы с нами ни случилось, я никогда бы не стал служить немцам. Если случится самое печальное, перейду к англичанам и американцам и буду воевать на их стороне.

***

Сегодня второй день беспрерывной бомбежки. Шум моторов и свист бомб не умолкают ни на минуту. Сколько жертв! На моих глазах убивало и ранило наших бойцов. А все потому, что в небе ни одного нашего самолета, где же все они?! Сейчас сижу в лесу возле станции Гойтх. Штаб куда-то запропастился, и мы уже вторые сутки не получаем никакой еды. Сегодня утром нашел несколько каштанов да остаток старого початка кукурузы — этим моя дневная норма будет исчерпана. Сегодня ночью на станцию везли раненых. Боже, сколько их! Валяются на земле, как дрова! 

*** 

Какой же у нас бардак! Одно безобразие за другим! В административно-хозяйственной части не прекращается воровство, командирские пайки уходят неведомо куда, только не командирам. Процветает подхалимство и пятколизательство. В результате самые трусливые получают медали «За отвагу», а те, кто это заслужил, остаются забытыми. Помощника начальника нашего разведотдела три раза представляли к правительственной награде, но все представления потеряли и забыли. Сейчас он болен, лежит в госпитале, и о его заслугах никто и не вспомнит. 

Во втором эшелоне живут, как на курорте, пьют водку, имеют свою баню, а у нас многие командиры второй месяц белья не меняют, у них нет возможности помыться, переодеться. Начальство это не беспокоит. Поэтому нас и бьют кругом, бьют, бьют, а все никак не научат. Плохо мы воюем.

Вот недавно читал я последний разведбюллетень на тему «Мнение противника о нашем умении (вернее, неумении) воевать». Вот некоторые прописные истины, которые почему-то до сих пор не усвоены некоторыми нашими военными начальниками: «У русских войска развертываются медленно, вводятся в бой по частям. Наступление начинается без тщательной разведки выявленных слабых участков. Не обеспечиваются фланги наступающих войск, что дает нам возможность быстро сорвать наступление…

Русские почти никогда не знают, куда наносить главный удар. Пренебрежение защитой флангов, которые находятся под угрозой, способствует успеху наших действий по окружению противника. Наступление русских почти всегда сопровождается артподготовкой в намеченном для наступления направлении. Артиллерийский огонь обычно выдает замыслы русских. Силы их вводятся в бой не одновременно. Взаимодействие с артиллерией и авиацией бывает, как правило, неудовлетворительно, а иногда и вообще отсутствует… После удачного наступления у русских отсутствует планомерное использование успеха с помощью быстрого подтягивания резервов и преследования противника этими резервами. Как только наступление задерживается, русские немедленно окапываются. Неудачные наступления часто повторяются на одном и том же участке, невзирая на большие жертвы… Русские три раза шли на высоту под губительным огнем наших пулеметов. Если бы вместо этого они бросили основную часть своих сил в лощину, я должен был бы отойти… Отрицательной стороной подготовки русского наступления является также и то, что еще задолго до его начала слышатся крики, шум, ругань. Тем самым русские предупреждают о готовящейся атаке и дают нам возможность подготовиться к ее отражению».

 

Вот так нас учит противник. Прямо пальцем показывает на все наши несуразности. А мы все никак не научимся. Сколько примеров можно было бы привести, когда мы терпели неудачу только потому, что не соблюдали элементарные основы тактики. К этому можно еще добавить безобразную связь во время боя и, самое главное, отсутствие маневренности войск за счет второстепенных участков фронта. Пока мы не усвоим всего этого, мы никогда не добьемся решающих успехов.

***

Все эти дни работы по горло. Наши наступали, взято много пленных и документов. Нынешние фрицы в основном восемнадцати-девятнадцатилетние ребята. Вид у них довольно жалкий, худые, с трясущимися от страха губами. Когда их крепко бьют, они кричат «мама!» и драпают со всех ног. А бить их нужно постоянно, а то они быстро наглеют. 

***  

Самое главное, что произошло за это время — это наше наступление под Сталинградом. Вот уже несколько дней наши войска наступают, беря огромные трофеи и уничтожая живую силу фрицев. Мы уже взяли около сорока тысяч пленных. Сорок тысяч! Это небывалая цифра в истории немецкой армии, да еще среди них три генерала со всеми своими штабами. Немецкая Сталинградская группировка окружена с севера и с юга.

Если и дальше будут так успешно идти дела, а хочется верить, что так и будет, то в этом году могут произойти крупные события, на которые мы давно перестали и надеяться.

На днях наши разведчики привели мне пленного лейтенанта. Сказали, что захватили его в немецком тылу. После разговора с ним выяснилось, что он сам случайно к нам забрел, ведь тут, в горном лесу, нет четкой передовой линии ни у нас, ни у немцев. Мы долго говорили с ним о наших перспективах. О Сталинграде он еще не знал и был уверен, что война вот-вот кончится в пользу Германии. Перед тем как его увели в наш тыл, он дал мне фотографию молодой женщины и сказал: «Это моя жена, ваши комиссары отберут эту фотографию, я написал там мой телефон и адрес. Вы все равно попадете к нам в плен. Сообщите тогда, я постараюсь вам помочь». Фотографию я взял, но думаю, что теперь, когда он узнал о разгроме немцев под Сталинградом, он уже не так верит в победу Германии. 

***  

У нас здесь вручали награды. Люди, которые ни разу не были на передовой и при появлении немецких самолетов на ходу выскакивали из автомашин, получили медали «За отвагу». А тех, кто действительно достоин награды, обходят стороной. Неужели никогда на свете не будет справедливости? За что же мы тогда воюем, за что льется кровь миллионов людей? Да, когда мы разгромим и уничтожим фрицев, надо будет приложить немало сил, чтобы с корнем уничтожить своих внутренних «фрицев», всех подхалимов, шкурников, трепачей и прочую дрянь. Это будет куда труднее, чем выиграть войну.

1943–1944: «Получаем только по 200 граммов хлеба, в других частях еще хуже»

Новый год. Третий год, который мне приходится встречать в армейских условиях и второй — в условиях войны. Но тогда у меня все же было кое-что, чем можно было хоть как-то отметить встречу. На этот раз не было ровным счетом ничего, даже куска черного хлеба. Зато наше начальство устроило грандиозную попойку с борделем. Напились все так, что бойцы комендантского взвода вытаскивали их всех из штабного убежища, как покойников. Наш помощник начальника разведотдела Гусятков приплелся, вернее, был дотащен труп трупом. Несколько раз его рвало, так что нам с Толей Гречаным из чувства самосохранения пришлось ходить по чужим шалашам, чтобы как-нибудь пересидеть эту «приятную ночку». 

***

Дивизия наша получила пополнение из Азербайджана. Они называют друг друга «елдаш», товарищ по-ихнему. А вояки они только у себя в ауле, на печке. И все газетные и прочие попытки разбудить в них дух «доблестных сынов Кавказа» мало к чему приводят. И гибнет их много, и зря гибнут. Сами, можно сказать, по собственному желанию. Вот типичный случай: здоровенный елдаш лежит под деревом, замерзает. Метрах в двадцати от него теплая хата, в которой можно согреться. Подходишь к нему: «Эй, друг, чего лежишь?» Он в ответ: «Аржибержан». Ему кричишь: «Вставай, замерзнешь!» — «Аржибержан». Пробуешь его поднять и подтащить, не дается, цепляется за обледеневшую землю: «Аржибержан».

***

Положение наше, как мы пишем в сводках, без существенных изменений. Противник не двигается, мы тоже. Фрицы угощают нас время от времени «гостинцами». Сегодня второй раз нам достается. Убило адъютанта нашего начальника штаба. С продовольствием тоже скверно: третий день получаем только по 200 гр. хлеба. В других частях еще хуже. В соседней дивизии застрелили собаку, сварили ее и съели. Едят и дохлую конину, оставшуюся в наследство от румын. Связь с тылом ужасная, мы уже на равнине, а тыловые части, которые нас должны всем снабжать, все еще за горами у моря. Поэтому мы и не наступаем.

***

Тылы наши все еще далеко сзади, поэтому не хватает боеприпасов, продовольствия. Я сам вчера после недельной бесхлебной диеты получил 600 граммов хлеба и тут же весь его съел. Так соскучился по хлебу.

***  

Сегодня я узнал одну страшную, тяжелую историю. Семья известного врача — мать, отец и трое детей. Осенью прошлого года они не успели уехать из Крымской до прихода немцев. И вот стали жертвой трагедии. Всю зиму родители прятали своих детей от немцев, через знакомых врачей достали справки, что в доме больны туберкулезом. Немцы из комендатуры прикрепили к дверям табличку: «Посещение запрещено. Туберкулез». Несколько раз заявлялись пьяные казаки, представители местных властей, искали старшую двадцатилетнюю дочь. Их не пугал туберкулез. Девушку прятали под полом, в шкафу, под кроватью. Измученная преследователями, она хотела искалечить себя, чтобы избавиться от опасности быть угнанной в Германию. Она ошпарила кипятком себе руки, чтобы стать неработоспособной. Как ждала эта семья нашего прихода! Но за день до освобождения станицы девушка погибла при нашей бомбежке. Бомба, которая несла освобождение, принесла ей смерть. После освобождения станицы, уже во время немецкой бомбежки, был убит отец этой девушки, доктор. Сына мобилизуют сейчас в армию. А несчастная мать после таких невыносимых страданий потеряла рассудок. Что будет с оставшимся младшим сыном, никому неизвестно.

*** 

Три дня назад началось здесь наше наступление. Техники было у нас до чертовой матери. Достаточно сказать, что лишь одну нашу дивизию поддерживали десять артиллерийских полков, два танковых полка, из них полк танков «КВ»; полк самоходных орудий 155 мм, бессчетное количество «катюш», три батальона саперов и т. д. Артподготовка была такая, что небу было жарко. Казалось, что сама земля выплескивала залпы. У фрицев все было в черном дыму. Только кое-где темноту прорезали огненные брызги реактивных снарядов. И вот результат: колоссальные потери, и ни шагу вперед. Причина — бардак в организации наступления и отсутствие взаимодействия. Танки почему-то не двинулись, а без них пехота не могла прорвать оборону. И авиации было мало, и действовала она лишь в первые часы боя.

***  

Операции на Таманском полуострове окончены. Фрицы уже в Крыму. Надо сказать, что ушли они отсюда исключительно организованно и планомерно, даже пустые гильзы от снарядов увезли с собой. Пленных были единицы.

***

Попались мне тут в руки интересные документы, материалы отдела пропаганды немецкой армии. Сила их пропаганды в том, что смело разбирают острые вопросы, которые волнуют каждого немца, на душе у него наболело. Другое дело, как они их объясняют. У нас эти вопросы предпочитают замалчивать. Они же говорят обо всем, вступают в спор с нашей пропагандой и с помощью всяких ловких трюков убеждают немцев в ее несостоятельности и неубедительности. В общем, Геббельс не зря свой хлеб ест. 

***

Недалеко отсюда есть каменоломня (имеется в виду Аджимушкайская каменоломня под Керчью. — Прим. ред.). Там еще в 1941 году скрывалась большая группа наших окруженных войск, среди них было даже несколько генералов. Семь месяцев они просидели под землей, без света, без всякой связи с внешним миром. Последние три месяца питались только сахаром. Много раз пытались немцы их уничтожить, травили газом, устраивали взрывы, а они не сдавались. Штыками выкопали себе колодец глубиной 7–8 метров. Немцы его взорвали. Осажденные выкопали новый. В конце концов все они погибли, но никто не сдался в плен, тем более не перешел на сторону гитлеровцев. Сейчас в этих катакомбах на земляном полу, на лежанках — сотни трупов и высохших скелетов в самых ужасных позах. 

*** 

Вчера опять бродил по катакомбам. Был там, где жили партизаны и где погибли тысячи наших бойцов и командиров, прикрывавших наш отход из Крыма в 1942 году. Страшное зрелище! Братская могила. Глубокая квадратная яма, доверху наполненная останками, которые когда-то были людьми. Сверху, слегка присыпанные землей, виднеются черепа, кости, обрывки шинелей и гимнастерок. Темные глухие коридоры, идти приходится, низко пригибая голову. Десятки ответвлений, проходов, тупиков. Здесь можно бродить неделями, не находя выхода. Колодец. Заглядываю в него: где-то глубоко внизу блестит вода. Он выдолблен в камне, этот колодец. Штыками. Рядом несколько обвальных глыб. Это взрывали немцы, пытаясь завалить колодец. Идем дальше: узкое черное отверстие в стене — там был госпиталь. Множество коек, скелеты, черепа, кости. Кто-то из них умер последним, рядом на койках уже умерли соседи, а он еще жил, еще дышал, дышал тяжело, с хрипом. Еще в голове у него теплилась какая-то мысль, еще оставалась какая-то надежда. До последней секунды человек надеется на что-то. А вот теперь остались только кости, обрывки одежды, неотправленные письма…

*** 

Приехал тут из Москвы один майор, который, по-видимому, останется у нас. Рассказывал, какая там жизнь, в тылу. Для офицеров разработан специальный кодекс поведения вне строя. Утверждены правила, как сидеть за столом, как и что есть и пить, как приглашать даму к танцу и т. д. и т. п. Говорят, что теперь офицер может жениться только на девушке с образованием не ниже среднего. В церквах произносятся теперь прямо-таки политдоклады, совершают молитвы за здоровье Сталина, за Красную Армию и др. Да, интересно. После войны многое покажется нам удивительным.

***  

Нахожусь в Отузах. Население встречает нас замечательно. Выходят на дорогу, угощают вином, приглашают к себе покушать, отдохнуть и т. д. И это крымские татары. Те, которые провожали наши отступавшие войска камнями и улюлюканьем. Немцы научили их любить русских, любить нашу советскую власть. 

Сейчас сижу в одной татарской хате. Пришла какая-то старушка. Со слезами на глазах рассказывает, как они здесь жили под немецко-румынским гнетом. «За каждого убитого или пропавшего немца, — рассказывает она, — они расстреливали 50 мирных жителей без разбору — и женщин, и детей, и стариков». Потом она куда-то уходит и возвращается с бутылкой вина — хорошего домашнего рислинга. Предлагает выпить пару стаканов. Пью, иначе — кровная обида. Хозяйка тем временем суетится у печки, что-то жарит.

***  

На днях всех татар из Крыма выселили. За одну ночь. Говорят, что во время оккупации они ревностно служили немцам с оружием в руках. Если так, то решение правильное. И сейчас здесь в лесах (это уже по нашим разведданным) бродят вооруженные татарские банды. А как они восторженно встречали наши войска?! Многое тут непонятно. 

*** 

Мое непосредственное начальство — в комендатуре офицерского лагеря немецких военнопленных. Ездил в этот лагерь. Насмотрелся всего. Особенно поразило и возмутило меня то, как живут у нас пленные немецкие офицеры. Ни черта не делают, сидят на скамейках и бьют своих вшей. И получают прекрасный паек: 40 г масла, 40 г сахара в день, больше, чем мы получаем! Консервы, фрукты и т. п. И еще имеют наглость предъявлять претензии, требуют себе кровати, постельные принадлежности и др.! 

1945–1946: «Трофеев хоть пруд пруди, больше уже класть некуда»   

Уже в Германии. Первые немецкие города, первые впечатления. Чистые ухоженные дома с электричеством, водопроводом, уборными. Уборные стоят даже на поле, чтобы ни один грамм дерьма не пропал зря. Осталась часть населения, которая еще не успела удрать. Конечно, все утверждают, что они антифашисты и с нетерпением ждали прихода Красной Армии. Наши Иваны иногда слишком великодушны. За все горе и муки, которые немцы причинили нам, все они без исключения заслуживают самого сурового обращения, но когда видишь женщин, стариков, детей, плачущих и от страха, и от лицемерия, то испытываешь только чувство величайшей брезгливости, но не ненависти. 

Вчера ворвались в один город. Первые, вместе с танками. Ехали с оглушительной стрельбой. Наши Иваны, не жалея патронов, палили в белый свет как в копеечку: «Держись, немец, Русь идет!» Трофеев хоть пруд пруди. Уже больше класть некуда. Скоро придется бросать машину и идти пешком, так как уже нет места, чтобы сесть самому. 

*** 

А богато жили здесь крестьяне. Средняя деревня: каменные просторные дома, электричество, водопровод, радио, шикарная обстановка, на семью — 10–15 коров, лошади, свиньи, куры. И так всюду. Теперь мне понятно то упорство, с которым они до сего времени дерутся с нами. Немцам есть что терять. У них не столько любовь к фюреру, о которой взахлеб пишут все газеты, сколько любовь к своему добру, к своей собственности.

***

Ночевали сегодня в замке одного немецкого барона. Роскошный дом, 44 комнаты. Сказочное богатство, о котором раньше я читал только в книгах. И все сохранилось, даже ужин на столе остался: французский коньяк, польская водка. Бери все что душе угодно. Утром наши ребята через балкон третьего этажа сбросили во двор рояль. Отомстили. Словом, знай наших. 

Вечером остановились в одной заштатной деревушке. Все дома каменные, много двухэтажных. Все квартиры прекрасно меблированы, везде электричество, радиоприемники, фотоаппараты. Черт побери, вот жили фрицы! Да, в этом отношении нам еще далеко до них. Удивительно аккуратный и бережливый народ. Сейчас сижу в хорошей комнате. Рядом радиоприемник. Хотелось бы мне иметь такой после войны. Ну ничего, лишь бы голова цела осталась, а приемник я себе достану. 

*** 

Вчера был убит наш начальник административно-хозяйственного отдела. Не угодил он чем-то начальству, и послали его в ударный батальон командиром взвода. А он вообще никогда не был на передовой и в боях не участвовал. Получилось вроде убийства по желанию начальства. Да, жизнь человеческая дешевле пареной репы. 

***

Немцев прошло через наши руки несколько сот человек, со многими пришлось беседовать. Чем ближе с ними сталкиваешься, тем сильнее испытываешь чувство ненависти и презрения. Замкнутый, эгоистичный народ. Среди них есть больные, раненые, но никто им не помогает. Если помогают, то наши санитары. Живя среди них, можно умереть с голоду, и никто не поделится куском хлеба. Только наши иногда дают из своих пайков. 

(Через много лет после войны, восстанавливая справедливость, Владимир Стеженский допишет: «По данным нашей фронтовой разведки, за один только март на оставшуюся неоккупированной часть рейха было эвакуировано около 17 миллионов мирных жителей. От пленных и перебежчиков мы узнали, что Гитлер приказал уничтожить продовольственные склады, которые могут быть захвачены нашими или союзными войсками. Что это означало для населения — понятно».)

Все местные девушки, даже самые молодые, 15–16 лет, какие-то одутловатые, обрюзгшие. Ни одного мало-мальски симпатичного лица. Правда, все они пострадали от наших Иванов. Некоторые девушки вынуждены были пропускать за ночь по 6–8 человек. Конечно, этим можно возмущаться, но предпринять против этого ничего нельзя. Война есть война, а Иван есть Иван, и в рамки его никогда не введешь. Фрицы поступали у нас еще хуже. 

*** 

Сегодня на бюро меня принимали в кандидаты партии. Уже год длится мое оформление. Но это, может, и к лучшему. Во всяком случае, я не один раз обдумал и продумал этот шаг. Я ясно представляю себе, зачем, для чего и почему я вступаю в партию. И совершенно согласен с теми, кто говорит, что нам нужна другая партия, не «чего изволите?», а самостоятельно думающая и решающая. Но, как говорится, поживем — увидим.

*** 

Медленно, но двигаемся вперед. А сегодня было официальное сообщение, что наши войска завязали бои в пригородах Берлина. Сообщение очень скромное, без кричащих заголовков, без приказов о благодарностях и т. п. Удивительно скромными стали мы к концу войны! 

А сколько наших убито! Лежат на поле, по обочинам дороги. Немного не дожили до нашей победы. Да, умирать сейчас особенно обидно. И нашлись еще сволочи, которые с наших же убитых снимают сапоги, обмундирование. Ничем не проймешь нашего Ивана.

Вчера пришла директива Сталина о более гуманном обращении с немцами. Давно надо было принять такую директиву, а то они, боясь нашей расплаты, дерутся с отчаянием обреченных. 

***

Все дальше и дальше продвигаемся на запад. Наши окружили Берлин и ведут уличные бои. Сейчас я дежурный. Сижу и ем американский чернослив и изюм — подарок освобожденных нами американских военнопленных. У них, как говорится, с питанием было хорошо. Получали отовсюду хорошие посылки. 

(Из послевоенных воспоминаний Владимира Стеженского: «В конце апреля наша дивизия освободила небольшой лагерь американских военнопленных. Поразили нас тогда их вполне пристойный вид и обилие продовольственных запасов, которыми они щедро делились с нами. Мы не знали тогда, что Америка и Германия были членами Женевской конвенции 1929 года о гуманном отношении к военнопленным. В нашей открытой печати об этой конвенции вообще не упоминалось. Понятие „военнопленный“ у нас подменялось термином „пропавший без вести“. Помнится, весной сорок второго года в итоге неудачного нашего наступления под Харьковом мы потеряли более ста тысяч пленных, официально „пропавших без вести“… А какая была трагическая судьба у наших военнопленных, которых гитлеровские власти бросили под Берлин для устройства дорожных заграждений, противотанковых надолб и траншей! Обессиленные, измученные, похожие на живых мертвецов, многие тысячи их были освобождены нашими войсками. Общение с ними не разрешалось. Их тут же погружали в специальные автофургоны и в сопровождении охранников из „Смерша“ отправляли в армейские тылы. Мы не подозревали, что им предстояло».)  

***   

А Иваны наши продолжают свирепствовать, несмотря на самые грозные приказы и предупреждения. Сейчас во всех районах, занятых нами, не найти ни одного не разграбленного дома и ни одной женщины в возрасте от 15 до 60 лет, не изведавших русского. И не единожды.

***

(Послевоенные воспоминания)

И вот наступил самый великий день — Девятое мая. До поздней ночи в кругу наших разведчиков мы праздновали Победу. Мы пили за тех, кто ждал нас все эти годы и верностью своей помогал нам уцелеть, пили в память наших фронтовых друзей, которые отдали свою жизнь до великого дня Победы. Но, между прочим, никто из нас не поднял стакана в честь «отца всех народов», Верховного главнокомандующего. Никто. Кстати сказать, мне не раз доводилось находиться на передовой в начале боевых атак, но я ни разу не слышал, чтобы кто-то из командиров поминал имя «великого вождя». Жизнь не сходилась с легендами нашей пропаганды.

***

Генерал Берзарин (первый советский комендант Берлина, переводчиком у которого после Победы служил Владимир Стеженский, — Прим. ред.) всячески поощрял тогда наши связи с местным населением. Многие работники комендатуры, в том числе и я, жили на частных квартирах, в немецких семьях. Некоторые отказывались от услуг офицерской столовой, получали продукты «сухим пайком» и отдавали квартирной хозяйке: хватало и жильцу, и ее семье. 

Моя хозяйка — мать трех девочек от пяти до двенадцати лет; муж погиб под Сталинградом. Она не раз рассказывала мне о первой встрече с русскими:

— В конце апреля вошли в квартиру двое русских солдат, лет по двадцати. В городе еще стреляли, но бомбежек уже не было. По-немецки солдаты не говорили. Посмотрели на меня. Я испугалась, боясь пасть жертвой их мужского «внимания». Но этого не случилось. Они сразу достали по ломтю хлеба, по куску колбасы, какие-то сладости и дали моим дочкам. А когда уходили, оставили мне банку свиной тушенки…

***

С эпидемиями довольно быстро было покончено. Теперь самой острой проблемой стала продовольственная. Как писала жившая тогда в Берлине писательница Ингеборга Древитц, «голод, голод и голод. В провинции забивают скот, и тысячи берлинцев устремляются туда, втискиваясь в пригородные поезда, влезая на крыши вагонов, но другие тысячи горожан так и не могут уехать». И тогда на улицах и площадях города появились наши военно-полевые кухни, возле которых тут же выстраивались длинные очереди немцев. За бесплатным густым солдатским супом с ломтем хлеба в придачу. А маленьким детям нередко перепадали от наших солдат конфеты и печенье.

Только в мае из продовольственных запасов Красной Армии были выделены берлинцам многие тысячи тонн зерна, мяса, колбас, масла, жиров, сахара, картофеля и других продуктов. Для берлинских детей на специальные фермы было передано 5 тысяч молочных коров. И это было в то время, когда у нас, особенно на территориях, разоренных фашистской оккупацией, люди жестоко голодали. Старшее поколение берлинцев с благодарностью помнит об этом и по сей день. 

*** 

Прошло еще два года. В Берлине уже давно работали почта, телефон, городской транспорт. И вдруг я получаю письмо от Франца Лемана из Западного Берлина (пленного немца, передавшего Стеженскому фотокарточку своей жены. — Прим. ред.). Он и его жена приглашают меня в следующее воскресенье на обед или на ужин, как мне удобнее. И сообщают свой номер телефона.

Я им звоню, договариваемся о встрече. Поскольку год был тогда трудный — карточная система, скудный паек, я с помощью нашего военторга набрал с собой солидный пакет. Но то, что я увидел там на их столе, меня просто сразило, таких деликатесов даже на приемах у советского коменданта я не видывал. Уже тогда разница между Западным и Восточным Берлином была видна, как говорится, невооруженным глазом.

Но не в этом дело. Мы встретились, как друзья, хотя и воевали столько лет друг против друга. Франц рассказал, как в русском плену наши «бабушки», как он называл русских женщин старше тридцати лет, делились с немецкими пленными последним куском хлеба и вареной картошкой.

«Я надеюсь и верю, что эта война была последней между нашими народами, — сказал Франц, поднимая свой бокал с моей московской водкой, — мы должны быть вместе и вместе расчищать оставленные войной завалы и у вас, и здесь, в Германии». Мы обнялись и пожали друг другу руки. А через несколько дней я был уже демобилизован и вернулся домой, в свою родную Москву.

Источник: newsland.com

Смотрите также

Вашингтон не добивается от Минска ограничения взаимодействия с Москвой

Соединенные Штаты не пытаются добиваться от Беларуси ограничения сотрудничества с Россией. Об этом  сообщил заместитель министра иностранных …

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *